Вызывает недоумение оценка А. Банюльсом многих произведений писателя, например романа "Учитель Гнус". Сам Банюльс приводит интересное высказывание Г. Манна из его письма к литератору Р. Шиккелю: "Вопреки всему, что я знаю о современных немцах, меня все же подчас удивляет, что они не распознали, по крайней мере после появления "Учителя Гнуса", внутренней направленности моего творчества".
А. Банюльс, однако, признавая, что "Учитель Гнус" содержит элементы политической сатиры, все же видит в книге прежде всего пародию на ницшеанское представление о художнике. В этом есть доля правды. Однако образ Гнуса конечно, значительно шире, куда более содержателен. В фигуре школьного учителя воплощены те отвратительные черты немецкого бюргерства, которые столь явственно обозначились в эпоху империализма. В романе дано символическое изображение мрачнейшего режима вильгельмовской империи, а в образе главного героя отчасти запечатлен сам кайзер. Не случайно роману дано в второе название: "Конец тирана". Мотивы искусства играют в "Учителе Гнусе" второстепенную роль, и видеть в главном герое символ "художника декаданса" - значит пройти мимо важнейшего в книге.
Роман "Верноподданный" охарактеризован А. Банюльсом как глубоко "пессимистическая комедия", хотя исследователь и признает его выдающиеся достоинства. Но "Верноподданный" никак не подтверждает мысли критика о беспросветном пессимизме Г. Манна. Создавая свой роман в условиях кайзеровской Германии, писатель сумел развенчать Геслинга, уничтожить морально этого мерзкого, но архивлиятельного собственника, и читатель не мог не почувствовать: в реальной жизни таким, как Геслинг, уготовано поражение. Писатель хотел до конца разоблачить "верноподданных", и он верил в неизбежность их гибели.
Не о пессимизме Г. Манна, а именно о страстном его желании положить конец геслингам свидетельствует хотя бы описание бури, которая разразилась во время открытия памятника Вильгельму I. Особый смысл заключен в замечании о том, что грозовые тучи, вызвавшие это "светопреставление", этот "долго сдерживаемый взрыв" (многие уже мысленно видели "обломки ниспровергнутого строя"), шли именно оттуда, "где невидимый стоял народ". Показательно, что в угоду своей ложной концепции А. Банюльс лишь вскользь упоминает об итоговом эпизоде "Верноподданного".
О пессимизме, якобы свойственном писателю, А. Банюльс говорит и в связи с другим романом, входящим в трилогию "Империя", - "Бедные" (1917). Критик всячески подчеркивает художественные изъяны книги, но обходит молчанием тот факт, что "Бедные" знаменовали собой один из важнейших этажи" в борьбе художника за искусство, тесно связанное с политикой. А ведь подзаголовок труда А. Банюльса, казалось бы, обязывал его уделить особое внимание згой проблеме.
В центре "Бедных" - столкновение между рабочим Бальрихом, защищающим интересы своих братьев по классу, и Геслингом, ставшим главой мощного концерна. Никогда раньше Г. Манн не противопоставлял столь резко, как в этом романе, два социальных полюса буржуазного мира, никогда не рисовал столь бескомпромиссно непроходимую пропасть, лежащую между власть имущими и низами капиталистического общества.
Роман "Бедные" завершается эпизодом, рисующим отправку солдат на фронт. Среди них Бальрих. Прощаясь со своей возлюбленной, он говорит: "Когда я вернусь, жизнь станет лучше..." Заканчивая в своем исследовании главу о "Бедных" именно этой цитатой, Банюльс говорит о "мрачной иронии" автора, и только. Но в архиве Генриха Манна в ГДР хранятся страницы, вырезанные из книги по цензурным соображениям, черновые эскизы и заметки, создающие совсем иное представление о финале романа. Автор "Бедных" был весьма далек от мрачно-скептического восприятия перспектив общественного развития.
В роман должны были войти картины проводов новобранцев, обличающие тех, кто посылает народ на бойню. Отходят составы, на касках солдат венки, благотворительницы раздают суп уезжающим на фронт. Казалось бы, у Геслинга, пришедшего на вокзал, есть основания быть довольным; он отмечает, что "жесткие лица резервистов говорят о решительной серьезности и непреклонной воле к нечеловеческим даяниям". Однако верноподданнический "патриотизм" тут же получает должную оценку. В уста Геслинга вложено пожелание, чтобы вместо золотых обручальных колец солдатам выдавали простые, железные.
"Если ценные кольца вместе с павшими воинами уйдут под землю - два миллиона колец по тридцать марок каждое, - сколько же это составит..." - прикидывает в уме Геслинг. Пропасть между геслингами и бальрихами в ходе войны еще более углубилась.
Заметки в записной книжке Г. Манна дают достаточно ясное представление о намеченном автором финале романа. Писатель хотел закончить книгу главой "Цена жизни", где собирался показать войну как злодеяние против парода. По наброскам, по некоторым фразам (иной раз не вполне завершенным) можно безошибочно угадать ход мыслей автора. Вот некоторые выразительные детали о пребывании героя романа на фронте. "24 часа он находится на позициях, где - один за другим - почти все погибают. Остаются в живых только Бальрих и лейтенант, получающий орден железного креста. Отпуск. В тылу разруха. Спекуляция и т. д.". Пунктиром намечен эпизод, где Бальрих с двумя пленными пробирается к своей части. Одного из пленных настигает пуля. Между Бальрихом и оставшимся в живых солдатом вражеской армии завязывается схватка. Но вот оба они попадают под артиллерийский огонь. "Они бросаются в укрытие и говорят: здесь хватит места для нас двоих. Так они дарят друг другу жизнь! Они постигают, сколько еще людей вслед за ними пойдут на гибель. Она обнимаются". Как многозначительна эта сцена братания!
Роман должен был, по-видимому, заканчиваться встречей героя с его возлюбленной. Рядом с нею сын Геслинга. Ненависть рабочего к геслингам достигает высшей точки. Бальрих хочет наконец-то расквитаться со своими врагами, бросить им в лицо "все требования, все обвинения". Затем следуют слова: "Расплата - острая схватка. Гибель его и многих других".
Насколько ярче была бы выражена идейная концепция книги, насколько сильнее звучал бы в ней гуманистический пафос, если бы писатель имел возможность полностью осуществить свой замысел! Но и в том варианте, который увидел свет, должны быть отмечены не пессимистические настроения Г. Манна, а нарастание в его творчестве мотивов борьбы трудового народа против "верноподданных", против богачей, империалистов.
А. Банюльс характеризует эпоху, в которую создавались книги Г. Манна, как время, когда "разум более чем когда-либо стал химерой". Но Г. Манн, превосходно помня, сколько страшного таила в себе современность, видел в ней и эпоху величайших свершений. В письме к советским читателям он выразил свое кредо следующих словах: "Многие из моих книг являются документами общественного сознания и протеста против господствующих властей... Художник должен верить в жизнь и любить ее (курсив мой. - Г. З.), иначе он бессилен. В моих романах встречаются люди более и менее положительные. Они все изображены с радостью и воодушевлением. Не думаю, чтобы где-нибудь у меня ощущалось разочарование в жизни; оно и вообще чуждо мне".
Французский литературовед оказался неспособным понять внутренний мир, идейную эволюцию Генриха Манна. А. Банюльс не может обойти молчанием факты, свидетельствующие о той рола, которую сыграл в жизни писателя Советский Союз, ведь писатель назвал СССР "идеей, воплощенной в жизнь". Но у критика это вызывает только иронические комментарии. Впрочем, он позволяет себе и большее. Касаясь отношений Г. Манна с немецкими коммунистами в эмиграции, автор весьма недвусмысленно выражает сомнение в его "интеллектуальной порядочности". Вспоминая об антифашистской деятельности Г. Манна, о той роли, которую он сыграл в 30-х годах в борьбе за сплочение всех прогрессивных сил, Арнольд Цвейг с полным правом говорит: "Ни одной фальшивой нотки никогда не проскальзывало в его всегда ясных и верных суждениях". С подобными свидетельствами выступали и другие современники писателя. Но А. Банюльс подчеркивает слабую осведомленность Г. Манна, его "доверчивость, сочетающуюся с наивным макиавеллизмом, далеким от требования говорить правду", изображает писателя фантазером, слепо верящим "в преобразующую мощь своего слова, в магический пламень литературы, в плодотворное воздействие мифа, как в сфере добра, так и зла, в успех прекрасных слов, в силу выдумки, во влияние энтузиазма"... И вот, по словам А. Банюльса, "реальность насмехается над мечтой поэта".
Вот какой характеристики удостоен писатель-реалист, с удивительной прозорливостью воссоздавший истинный облик империи Вильгельма и Гитлера, писатель, ясно осознавший действительные задачи современности, с редким гражданским мужеством боровшийся в 30-е годы против фашизма, сумевший разглядеть в фашизме не специфически немецкое явление, не безумие, охватившее только Германию, а закономерное порождение буржуазного мира в целом. "Третья империя, - подчеркивал Г. Манн, - форпост мирового капитализма, здесь поставил он кровавых комедиантов своими политическими уполномоченными"2. Уже после разгрома нацизма