писатель с законной гордостью цитировал фразу, брошенную однажды Геббельсом: "Этот Генрих Манн принес нам больше бед, чем целая армия".
В 30-х годах статьи Г. Манна нелегально переправлялись в Германию, их распространяли там участники подпольного антифашистского движения. И сознание, что он воюет вместе с ними, делало Г. Манна счастливым. К нему приходили из Германии письма подпольщиков. "Я эти письма не только читал, я их изучал, я вбирал в себя дыхание их жизни и чувствовал свое родство с теми, кто их писал".
Надежды, которые писатель возлагал на антифашистское и антибуржуазное движение, вызывают у Банюльса насмешку. Стремясь показать иллюзорность взглядов Г. Манна, критик с иронией цитирует его слова о том, что Европа будущего станет "великой демократией на базе социализма". Г. Манн написал это в 1936 году, и ход послевоенной истории во многом подтвердил обоснованность прогноза писателя.
Не сумел А. Банюльс по достоинству оценить и значение дилогии о Генрихе IV. И это не случайно - ведь для критика неприемлемо движение к гуманизму "в социалистическом понимании", которое было характерно для выдающегося реалиста как раз в тот период его творческой жизни, когда он создавал свой исторический роман.
По Банюльсу, Г. Манн в дилогии изображает "бездны несчастья и ненадежности бытия, которые раскрывает перед нами история". Снова критик хочет представить Г. Манна художником, в произведениях которого преобладал философский и социально-исторический пессимизм. Недаром А. Банюльс сближает дилогию о Генрихе IV с творчеством Кафки, Джойса и Жида (хотя и считает, что писатель в этом произведении достиг более высокого художественного уровня).
Вспомним, как характеризовал дилогию сам автор: "Из приключений, поступков и страданий его (Генриха IV. - Г. З.) создал я длинный ряд пестро разукрашенных картин и сцен. Все они имеют то значение, что зло и несчастье может быть преодолено (курсив мой. - Г. З.) бойцами, которых несчастье воспитало и научило мыслить, а также мыслителями, которые научились объезжать лошадей и сражаться"1. Но французский критик не способен ощутить пафос романа, не видит, что в дилогии значительность идейной проблематики, Широкий эпический диапазон сочетаются с глубоким проникновением в духовный мир личности, изображенной не в отчуждении от народа, а в связях с ним.
В книге другого исследователя, У. Вейсштейна, есть любопытные страницы и ценные факты о жизни Генриха Манна. Но и здесь с очевидностью проступает стремление приписать Г. Манну модернистские представления о человеке. Это заметно, например, в анализе той же дилогии о Генрихе IV. Как известно, в этом произведении писателю удалось показать героя, сочетающего смелую передовую мысль и деяние. По утверждению же У. Вейсштейна, Г. Манн "акцентирует в действиях личности стихийное начало и подрывает веру в логическую связь между причиной и следствием, побудительным мотивом и поступком". Генрих IV у Манна подобен "пушинке, влекомой ветрами настроения". Писатель якобы "любит изображать героев в моменты их слабости".
Нет, Генрих IV в дилогии Манна не воплощение слабости и болезни, а человек большой воли, окрыленного ума и доброго сердца. Изображая кризисные, переломные, особенно сложные в психологическом отношении моменты в жизни главного персонажа, писатель раскрывает процесс его духовного возмужания, показывает, как герой подчиняет свои действия разуму, ибо разум должен быть, по словам Г. Манна, "выше страстей".
У. Вейсштейн утверждает: историческая дилогия Г. Манна "посвящена проблемам едва ли преодолимой пропасти между духом и действием, а также противоречиям между чувством и разумом, причиняющим страдания герою". Но ведь не случайно в романе очень много места занимает рассказ о духовной близости Генриху - государственному деятелю и воину мыслителя Монтеня. Именно под влиянием Монтеня главный герой и его ближайшие соратники убеждаются: "Нужно твердо знать: тот, кто мыслит, должен и действовать".
Труд У. Вейсштейна о Генрихе Манне вызывает и много других возражений.
Чрезвычайно поверхностно рассмотрены исследователем последние годы жизни и творчества писателя, трудные годы, которые он провел в США. Напомним, что в эту пору Г. Манном были созданы большое публицистическое произведение "Обзор века" (1947), а также романы "Лидице" (1943), "Дыхание" (1949) и "Прием в свете" (1956). Начата была и книга "Мрачная история Фридриха Великого", задуманная как историческая эпопея. К сожалению, она осталась незавершенной.
У. Вейсштейн утверждает, что в последнее десятилетие жизни Генрих Манн "все заметнее отходил от актуальной тематики, обращаясь к историчеспой". Однако на самом деле все названные произведения были теснейшим образом связаны с современностью. Даже "Мрачная история Фридриха Великого", насколько можно судить по законченным писателем главам и по подробно разработанному проспекту, имеет прямое отношение к острейшим проблемам нашего времени. Воспроизводя облик Фридриха II, с такой полнотой воплотившего "зло эпохи", Г. Манн не просто вступал в полемику с реакционными немецкими историками, создавшими культ этого правителя-лицемера и демагога, вовлекшего "всю Европу в войну всех против всех". Автор обрушивался и на фашистов, объявивших себя наследниками и продолжателями традиций Фридриха, а также на современных буржуазных политических деятелей, которые не уступают прусскому монарху в жестокости, двурушничестве, произволе.
Как же можно согласиться с критиком, настаивающим, что на старости лет Г. Манн будто бы жил "исключительно прошлым"! Ведь злободневность пронизывает романы "Лидице" и "Дыхание", а в "Приеме в свете" писатель явственно выразил свое отрицательное отношение к собственническому обществу, достигшему крайней степени деградации к середине XX века.
Американский германист пытается создать впечатление, будто внимание художника к острейшим социально-политическим проблемам пагубно сказывалось на его мастерстве. Все дело в том, что политические воззрения Генриха Манна, надо полагать, не слишком по душе У. Вейсштейну. В его книге игнорируются духовные связи писателя с Советским Союзом, его крепнущие симпатии к коммунистам.
У. Вейсштейн ничего не говорит о том, какую роль в становлении Г. Манна как художника сыграла русская литература. "Русская литература XIX века - явление грандиозное и такой созидательной мощи, что нам, привыкшим к упадочничеству и ущербности, с трудом верится, что мы ее современники... - писал Г. Манн. - Народ, общество, со всеми его градациями, учились на этих книгах не напрасно".
Сколь неприязненно относится У. Вейсштейн к политическим симпатиям писателя, видно, например, ив следующего замечания критика по поводу намерения Г. Манна переехать иа США в ГДР: "Когда 12 марта 1950 года художник умер, незадолго до своего восьмидесятилетия, он был готов к переезду, но все же будущему поколению не придется упрекать его в том, что своим физическим присутствием он активно способствовал укреплению режима Ульбрихта". Да, Вейсштейну явно не нравится то, что Г. Манн был связан всеми помыслами с теми своими соотечественниками, которые после освобождения от фашизма начали закладывать фундамент социалистического государства.
И опубликованные произведения Генриха Манна, и архивные материалы с неопровержимой убедительностью говорят о том, сколь дороги были писателю социалистические идеалы. Приведем некоторые еще мало известные или вовсе не известные факты. В августе 1941 года Манн писал, например: "Я остаюсь при своем убеждении: Германия, и не одна только Германия, должна начать все сызнова, должна очиститься, стать благороднее ка основе демократии, социалистических порядков (курсив мой. - Г. З.)... Германия в одиночку с такой задачей не справится, она не смогла бы ничего добиться... Советский Союз после своей героической победы бесспорно сумеет оказать влияние на всю остальную Европу. Этому будут противостоять устремления других сил, которые хотят, чтобы на Западе, включая, вероятно, и Германию, сохранилась старая система... И это может им удастся. Во всяком случае, уже сейчас делаются шаги в этом направлении".
В том же хранящемся в Архиве Г. Манна (Берлин) письме писатель наметил целую программу действий для немецких антифашистов, находящихся в эмиграции: "Необходимо подготовить соответствующие материалы к моменту освобождения Германии и, размножив их в большом количестве, переправить туда незамедлительно". И дальше: "Перед народом (немецким. - Г. З.) в последний раз откроется возможность образумиться, стать свободным, почувствовать ответственность за себя, включиться в новую Европу без высокомерия, без чувства своей неполноценности". В заключение Г. Манн выразил уверенность, что в освобожденной от фашизма Европе будет создана федерация социалистических держав.
Незадолго до окончания войны Г. Манн говорил: "Ныне народы Европы стали ближе к социализму уже из одного только чувства самосохранения. Однако найдутся силы, которые с полным бесстыдством будут предпринимать все, что могут, чтобы затруднить каждый шаг в этом направлении. Кругом господствует страх, что Германия может стать страной "хаотической", честнее было бы сказать, - большевистской. Поэтому, мол, ее нужно "восстановить", индустриализировать и одновременно призвать к власти Гитлера N 2".
Литературоведы, подобные Вейсштейну, с раздражением воспринимают то обстоятельство, что Генрих Манн видел для себя место только среди немцев,